Елена Щёкина: прорыв в ХХI век
Евгений Голубовский
Десять лет мы живем в ХХ1 веке. Конечно, можно не доверять сухим числам. Историки убеждены, что ХХ век начался в 1914 году, с залпами Первой мировой войны. Об этом же в «Поэме без героя» писала Анна Ахматова : «А по набережной легендарной приближался не календарный – настоящий двадцатый век». Может быть, и ХХ1 век трагически вошел в нашу жизнь адской катастрофой, террористическим уничтожением небоскребов-близнецов в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года. И все равно, как ни считай, мы живем в ХХ1 веке. И все труднее повторять предсмертные слова Льва Троцкого : «Жизнь прекрасна!».
Музей современного искусства Одессы уже выделил для живописи ХХ1 века один зал, всю центральную стену в котором заняли две картины из триптиха Елены Щёкиной «Наилучшее наблюдение». Именно о Елене Щёкиной, тридцатилетней художнице, вошедшей в искусство с новым веком, эта статья. Но вначале еще несколько общих суждений о времени и об искусстве.
ХХ век ломал стереотипы мышления, художественного восприятия. Как волны, накатывались на зрителя – кубизм, экспрессионизм, дадаизм, сюрреализм, абстракция, оп-арт, поп-арт, постмодернизм, концептуализм…
Бурная река времени вовлекала мастеров в удивительные эксперименты, но, главное, оказывалось, что все они (при наличии таланта художника) плодотворны. И вот пришел ХХ1 век. И кажется, что движение не замедлилось, а приостановилось. А, возможно, так и должно быть. Прошло время разбрасывать камни, наступило время их собирать. А значит, осмысливать, переосмысливать буйный авангардистский ХХ век. И повторяется неореализм (уже не в кино, а в живописи), неоэкспрессионизм…
Остановка, застой, отстой или углубление в собственное «я», в личностное мироощущение, где не «группа товарищей» образует течение, направление, школу, а каждый Художник самоценен своим индивидуальным взглядом на мир? Похоже, что пока происходит именно такое развитие – не в ширь, а в глубь.
И очень яркий пример: прорыв в ХХ1 век – искусство философа и живописца, кандидата культурологии Елены Щёкиной.
Обычно не принято называть возраст женщины. Но для Елены Щёкиной – утверждал и утверждаю – обычно именно то, что необычно. Во всех своих каталогах она указывает, что родилась в 1980-м, что училась не по советским принципам, а параллельно – в общеобразовательной школе и художественной, в университете на философском факультете и в художественном училище имени Грекова. Но настоящее живописное образование получила в мастерских патриарха одесской живописи Юрия Егорова и исследователя творчества Василия Кандинского - Виталия Абрамова.
Когда-то покойный Сергей Князев в статье «Елена Щёкина: гармония страсти» писал, размышляя о том, что дали художнице школа Егорова и школа Абрамова: «Поставленный в те годы прекрасный рисунок – сильная сторона творчества Щёкиной. Женские тела, схваченные в сложном движении одной линией, свободное владение графическими техниками. Но, когда в основу живописи ложится рисунок, обычно бледнеют ее колористические качества, и Елена «убирает» достигнутое мастерство внутрь произведения, выводя на первый план образы, решенные за счет столкновения цветовых пятен».
Точное наблюдение. Но важно и то, что, сочетая опыт фигуративности, мощной статики Ю.Егорова и абстрактного экспрессионизма Василия Кандинского, для себя Елена Щекина выбирает дорогу фигуративного экспрессионизма. За ее осознанием мира опыт таких крупных художников с мировыми именами, как Шилле, Кирхнер, Балтюс… Она не подражает никому из них, но опыт этих мастеров выводит ее на главную тему, с которой она вошла в ХХ1 век - обозначить пространство страсти, снять все табу, которые совковость поставила перед искусством.
Когда-то в предисловии к каталогу Елены Щёкиной я нашел, как мне кажется и сегодня, точную формулу: «В одном из своих трудов Зигмунд Фрейд утверждал: «Культура – это метафора секса. Елена Щёкина, художник и философ, решила поспорить и доказать, что в ХХ1 веке секс стал метафорой культуры».
Обнаженные модели на картинах Е.Щёкиной. Полная свобода пластики, открытость миру. Как человек, сочетавший в себе философа и живописца, она не испугалась табу и откровенно поставила вопрос: что проще современной женщине обнажить – тело или душу? Ответ каждый зритель находит сам. Но тот, кто читает размышления Елены Щёкиной, философа, знает ее выводы:
«Искусство одухотворяет и возвеличивает, поэтому хотелось, отойдя от пошлости и грязи, показать эротику с возвышенной точки зрения. Обращаясь к теме женской обнаженности, хотелось уйти от культа наготы, а обратиться к открытости. Поэтому это взгляд без предубеждений, не попытка осудить или остудить, а желание понять, не испугаться чувственности, а видеть жизнь не сквозь щелочку, а в отсутствии и двери и стены, взглядом не мужчины, и не женщины, а взглядом художника…».
От молодых художников всегда ждешь нового слова. Пожалуй, даже потрясения основ. Увы, после одесских постмодернистов, лидером которых был когда-то Александр Ройтбурд, некогда и впрямь взорвавших благостность и благообразие художественной жизни Одессы, наступила долгая и достаточно ощутимая тишина. Мне кажется, одной из первых в ХХ1 веке ее нарушила Елена Щёкина. Кстати, вглядитесь в ее картины на стенах МСИО, и вы почувствуете, что и урок Ройтбурда не прошел для нее незамеченным. Это естественно, что художник вбирает опыт всех предшественников и, пользуясь этим многообразием, строит свою модель мира.
Нет, не подумайте, что я вижу единственный пример прорыва в век ХХ1. Не могу не назвать Стаса Жалобнюка, Сергея Богомолова, Альбину Ялозу… Но по времени Ангел взмахнул крыльями прежде всех из них над мольбертом Елены Щёкиной. И мы увидели ее «Чувство причастности», «Игру со временем», «Тайну», «Сексуальную этику», «Наилучшее наблюдение»…
Когда-то киевский искусствовед Алексей Титаренко заметил: «Может быть, Лена Щёкина прислана инопланетным разумом осуществить сексуальную, живописную и прочие революции в одесской, пресловутой южнорусской школе»
Я ответил бы - наверняка, а не может быть.
Единственно, она не должна останавливаться в своей работе. То, что она делает, то, что она задумала, это не спринт, а марафон. Понимаю, что спортивная терминология редко применима к искусству. Но мне кажется, об этом проще и точнее не скажешь. Главное, не останавливаться, верить себе, верить в себя. Второе дыхание придет. В этом я еще раз убедился, побывав в декабре 2010 года в мастерской Елены Щёкиной. Она бежит, а друзья, поклонники, зрители на ходу ей дают советы: «Может, хватит, писать эти композиции с обнаженными», «посмотри, как преуспевают те, кто принял contemporary art», «Почему бы тебе не заняться абстракцией?»… А она движется дальше и дальше, ибо понимает, что кроме нее некому рассказать «о свойствах страсти» (пользуясь формулой Бориса Пастернака).
Всмотритесь в картины Елены Щёкиной в зале ХХ1 века Музея современного искусства Одессы. Раскаленная, но еще неподвижная магма чувств. Не нужно спрашивать себя, что это – левитация, медитация. Ощутите биение своего сердца. И поймете, что вы вошли в резонанс с биением сердца художницы.
Работы Елены Щёкиной
Это строка из цикла стихов Осипа Мандельштама — «Армения». Думаю, что и нашему городу, Одессе, может сниться армянское утро, ибо у его истоков стояла, наряду с прочими диаспорами, — армянская. Как к путеводителю уже не раз обращались мы к «Путешествию Онегина», к одесской главе,
Но, пожалуй, естественнее будет, если я начну даже не с него, а с первого моего главного редактора газеты, тогда еще «Комсомольское племя», где я начал публиковаться. Это был Ерванд Григорьянц. Он первым попытался сделать газету нового типа — «газету с человеческим лицом». Наверно, и до него я знал одесских армян, но как-то не осознавал этого. А вот «Неистовый Ерванд», так очерк-воспоминание о нем назвал Борис Деревянко, гордился восточной мудростью своих предков, сам писал притчи, хотел собрать книгу о Таирове,
И еще одна топонимическая подсказка — Таировский жилмассив. Ведь он, как и институт виноградарства и виноделия, назван в честь председателя армянского комитета Одессы, редактора журналов «Армения и война», «Вестник Армении», «Вестник виноделия» — выдающегося ученого Василия Таирова. Родившийся в Армении, в селе Помбак, он отдал весь свой талант Одессе. Думаю, мы должны гордиться тем, что живем в космополитичном, многонациональном городе. И не задумываемся, кто армянин, кто грузин, кто молдаванин. И все же история требует точных знаний. Поэтому нельзя забывать, что табачная фабрика в Одессе принадлежала армянам Асвадурову и Попову. Кстати, и дом на Пушкинской, 37, где находилась «Комсомольская искра», был когда-то домом Асвадурова. Не раз я слышал, что нынешняя Отрада принадлежала Холайджоглу. И только после встречи с Калустьяном узнал, что и это армянская семья. А сколько армян училось в Новороссийском университете! Армянское землячество даже открыло на Екатерининской, 3, свою библиотеку.
Отношение к Александру Блоку у А.Н. Тюнеевой менялось в течение ее долгой, почти столетней жизни. Когда в 1905 году вышла первая книга А. Блока «Стихи о Прекрасной Даме», А. Тюнеевой было уже 17 лет. С восторгом читала она тогда молодых символистов, как и она, ищущих Вечную женственность, незапятнанность Веры. Но через двенадцать лет произошла революция. Даже не столько «Двенадцать» отторгли Блока от сердца Александры Николаевны, сколько то, что Александр Блок был редактором стенографического отчета «Чрезвычайной следственной комиссии по делам бывших царских министров». Этот том хранился в библиотеке Юрия Тюнеева, на свои полки Александра Николаевна его никогда не ставила.
«Губарь – это Губарь! Можно ли им не восхищаться?!», - когда-то написала я, и от этих слов у меня нет повода отказываться.
СОДЕРЖАНИЕ
Реклама была всегда! Сохранились мраморные рельефы Древнего Рима с изображением тогдашних хирургических инструментов, большого уха, а то и врача, заглядывающего в глаза своего пациента. "Реклама" римских эскулапов. Не только из сказок Андерсена, но и по миниатюрам, по витражам, по каменным рельефам мы живо представляем себе рекламу Средневековья — сапог, ножницы, булка и многое другое вело к нужной лавке или мастерской. Столетие пролетело, но по-прежнему в стихах Александра Блока "вдали, над пылью переулочной, над скукой загородных дач чуть золотится крендель булочной…". Анна Ахматова в одной из "Северных элегий" вспоминает Петербург своей юности:
